Немного вот такой вот писанины делаю. Интересно - читайте, пишите отзывы.

Я не чувствую боли!
Я вяло, в полудреме, отталкиваю летящий мне в челюсть кулак и тут же пропускаю ногу, впившуюся мне в живот. За этой ногой бьет вторая, третья, четвертая. Я упиваюсь ударами, ловлю их чуть не с удовольствием, подставляя самые болевые места тела. Меня крушат. Меня ломают.
Через минуту я уже чувствую щекой мокрые камешки асфальта, припадаю к нему по-сыновьи, глажу сбитыми переломанными руками. Мне смешно, мне замечательно. Бешено гогоча, я прошу их не останавливаться. Бейте, суки, бейте! Что же вы как бабы, сволочи?!
Они бьют. Я на сто процентов уверен, что им сейчас так же приятно, как и мне. Мы в экстазе, и этот пятачок на асфальте, где мы устроили эти непонятные для всех игрища, просто сочится блаженством.
Бей!
Во рту колют щеки изнутри осколки зубов. Язык, наполовину откушенный, вяло ворочает их по кровавой слюне, пытаясь вернуть на место. В какой-то миг я понимаю, что глаза заплыли синяками...
Показать полностью
настолько, что я ничего не вижу. На этом их веселье окончено. Я не люблю получать удовольствие слепым.
Я не чувствую боли!
На лету, интуитивно, хватаю летящую в голову ногу, локтем ломаю ее в обратную сторону и откидываю. Крик! Получаю в нос, тот хрустит, как сухарь под подошвами тапок. Тут же хватаю эту руку, разжимаю силой кулак, хватаю пальцы по одному и выгибаю их. Этот туда, этот туда. Я надеюсь, что ты пишешь этой рукой, сука!! Отшвыриваю его, хватаю наощупь другого, чувствую пальцами его глазницы, пробую их на упругость. Выдергиваю пальцы из этой влаги, тут же хватаю чьи-то волосы. Чувствую, как это лицо остается на моем колене, как осколки зубов и костей впиваются мне в кожу на добрые пару сантиметров. Моя правая рука неестественно выгибается в противоположную сторону, с хрустом возвращается обратно.
Теперь моя очередь!
Их было четверо. Это я успел запомнить. Больше никто не пытается раскроить мне череп, я стою как слепой без поводыря, шаря по сторонам руками. Ловлю что-то мягкое, теплое. Это теплое вскрикивает, тонко, по-женски.
- В скорую звони.. – шепеляво прошу я.
Сажусь на колени перед ней, как блудный сын, и падаю головой между ее ног.
****

Его челюсть при разговоре странно выступает вперед, обнажая серые десны и лиловый толстый язык. Иногда, на шипящих, из его рта вырываются брызги слюны. Он обеспокоен и его почти выпавшие из орбит глаза нервно шарят по мне.
- Ей богу, я не знаю, как вам удалось выжить и еще дать отпор, - он теребит бумаги в своих руках, что-то сверяет, что-то читает. – Пять сломанных ребер, выбита половина зубов, открытый перелом правой руки, многочисленные рассечения, отбитые внутренние органы.
Неплохо, да, старый хрен? За свои бесполезные годы практики ты и не видел подобного, старая херня.
Я, укутанный в белоснежные простыни, на подвязках и растяжках, развешан на больничной койке. Глаза мне разлепили, из щек выковыряли осколки зубов, где надо подшили и теперь я почти в норме. Правая рука до локтя утоплена в гипс.
- Когда выпишете? – я говорю как пробитый и уничтоженный спиртным ханыга. Уверен, что и рожа моя не блещет красотой кинозвезды.
Теперь этот хер возмущен.
- Нужен покой, постельный режим, вы что? – в лицо мне летит такая порция брызг, что я чувствую себя умытым.
Отлежусь дома.
****
Через неделю я уже огурцом. Рожа вернулась в прежнее состояние, при кашле я уже не кривился, как сожравший лимон карлик, рука перестала саднить.
Я в норме!
Не смотря на еще полумесячный отпуск по болезни, я прусь на работу. Отмахиваюсь старому алкоголику, сидящему на месте охранника. Середина дня, но эта гнилая дыра, служащая мне последние несколько лет рабочим офисом, пуста, как дупло умершей совы. Хотя нет, дохлые мыши присутствуют.
На входе в кабинет босса, насупившись, нахохлившись, сидит эта сука. Клочковатые волосы, тощая, как линейка. Будь я потупее, то бегал бы как и остальные мужики за ней, направляемый собственным хуем. Но нет, сука, хер тебе!
- Ты? - ее тонкие как нитки брови запрыгивают куда-то в непокрашенные кончики волос надо лбом. Губы кривятся – сука тоже не рада меня видеть.
- Я! – я плюхаюсь на край ее стола, отодвигая жопой кружку с кофе и какие-то бумажки. – У себя? – киваю на дверь в кабинет этого бесполезного мешка, которого все боголепно называю боссом.
- Да, но он велел никому не заходить! – ее перепудренное лицо даже не ловит бликов от лампы. Пудра кокаиновыми дорожками осыпалась ей на воротник и на тощие сиськи. Я вижу как между ними гуляет синяя, как утопленник, жилка.
- Я по делу, - встаю, подхожу двери, здоровой рукой хватаюсь за ручку. – Передавай привет мужу!
Кажется, ублюдка убило током два года назад.
****
Жирный пидарас не сказал ничего нового. Поохал, поколыхал брюхом. Я молча выслушал его пиздеж, настолько тупой, что хотелось забить этого борова до полусмерти.
Я сам напросился съездить на вызов, туда, где уже были все офисные. В это место бросили не только полевых, но и бумагомарак.
Последний год я отношусь к последним.
Таксист - армянин, вступивший уже в предстарческую дряблость, - пытается развязать разговор, то и дело облизывая языком кончики усов. Получается у него из рук вон херово, мне настолько неинтересно, что я измарал соплями всю заднюю спинку его сиденья. Он пытается шутит, что-то говорит о семье. Мне насрать на твою старую обросшую жестким волосом жену и обосранных детей, ублюдок. Я плачу тебе не за тупые байки, так что будь добр крутить руль и засунуть свой вонючий язык вместе с вислыми усами в свою армянскую жопу. Кажется, что он понимает меня. Затыкается.
****
Спустя полчаса я на месте. Старый заброшенный отель на окраине. Сую таксисту рукой, которой я только что чесал яйца, купюру.
Сдачей подавись.
Отель заброшен и здесь никого. На третьем этаже горит огонь, судя по оранжевым бликам.
Где же все?
Машины стоят, стойки с лампами на местах, ограждения на месте, но тихо так, как будто все решили затаиться в темноте, а потом, включив свет, громко заорать «С Днем Рождения!» и ебашить хлопушками.
Только вот День Рождения у меня в марте.
Калитка в этой тишине скрипит так, словно в церковный хор пригласили птеродактилей. Повсюду разбросан мусор, и куч дерьма так много, будто целая свора собак срала здесь всю неделю. Или людей, тут не важно.
В холле отеля пусто, как и на улице. Здесь как будто и не было никого после закрытия. Куча пыли, праха и хер пойми еще чего.
Мне начинает нравиться.
Когда я на втором этаже, я уже улыбаюсь. Все это превращается в такую комедию, что я буквально упиваюсь этим простым, как дерьмо сюжетом. Сценарист был говно, но режиссер сделал это говно конфетой.
Неожиданным поворотом становится труп, разметавшийся в пролете по пути на третий этаж. Лицо словно сжали в кулак, хорошенько отхерачили и отпустили. Мужика здорово повозило перед смертью. Штаны обосраны, правая нога еще подергивается.
И тихо.
Я захожу на третий этаж. Все стены на нем снесены, что сделало его одной огромной студией с колоннами. Посреди студии в железной бочке горит костер, вокруг него неандертальцами сгрудились люди. Точно над костром, на штыре, жарится голова.
Ну нихера себе!!
Я начинаю смеяться. Мне так смешно, что меня гнет к земле. Ублюдки молча повернули головы и пялятся на меня.
Бля, да тут еще и с подбором актеров все отлично!
Они отходят от костра, идут ко мне. В руках у них палки, у некоторых они утыканы гвоздями, на которых подсохшими кусками висит кровь.
Потанцуем!
Левой рукой я срываю с правой гипс, разрабатываю сломанную руку. Та нихера не заросла, но я не чувствую боли. Под гипсом кожа побелела, волоски раскиданы по ней порезами суицидника. Сжимаю-разжимаю на правой кулак.
Они уже подошли, в тишине я слышу их дыхание, хриплое, как у онаниста, дрочащего на лежащего рядом друга. Лица сосредоточенные, ребята твердо решили общаться в грубых тонах. Несколько заходят за спину.
Темечком я чувствую летящую мне в башку палку. Прыгаю в сторону, но напарываюсь на что-то острое – в левом боку торчит корявая арматурина, уже вымазанная красным.
Эта самая арматурина не дает мне пошевелиться и они, воодушевившись, начали работать палками. Я чувствую, как трещит мой череп. Рука, которой я пытаюсь их оттолкнуть, висит на мясе, пальца, как часовые стрелки, смотрят в разные стороны. Ноги подкошены, и я просто вишу на арматуре.
Это весело, но я не люблю бездействовать.
Второй рукой я вытаскиваю арматурину, спадаю с нее на пол, но тут же встаю. Эти суки работают молча, только сопят, как щенки, пьющие молоко.
Я не чувствую боли!
Еще в замахе я хватаю ближайшего урода, здоровой рукой сжимаю до хруста его мошонку, приподнимаю на пол метра и кидаю в толпу. Она распадается, как карточный домик, они рушатся по сторонам. Ногой я раздавливаю голову того, кто ближе упал ко мне. Глаза попрыгунчиками разлетаются в стороны. Хватаю его палку, она богато утыкана гвоздями, и начинаю молотить по сторонам.
Я-НЕ-ЧУВСТВУЮ-БОЛИ!
Их головы раскалываются, издавая стук бильярдных шаров, они мешками падают мне в ноги, я иду по их еще дергающимся телам, разламывая все на своем пути. Я хохочу, во рту солоно и от моей и от их крови. Глаза щиплет. Я плачу!
Последнего живого я разъебываю в мясо, он похож на человека настолько, насколько фарш похож на свинью. Стены в кровище, кто-то еще живой жалобно стонет.
Развязка фильма!
В студии включается свет!
Я стою посередине, с палкой, заляпанной мозгами.
С Днем Рождения!!!
2
× Пришло новое сообщение