А сегодня сказка... Совсем не детская... От настоящего сказочника, Анны Мамаенко... Прочтите... Не пожалеете, а если и пожалеете, то всё равно это будет не зря....


Подобие

Осенним днем, когда солнце становится ласковым и розовым, даря прощальное тепло осыпающимся листьям и жухлой траве, когда водная рябь похожа на расплавленную медь, из которой впоследствии выльют зимние морозные колокола, на озере появились дети. Они радостно бегали, собирая разноцветные букеты из опавшей листвы и выискивая в траве зеленые стеклышки, через которые в любое время года видно весну.

Рыбаки, сидевшие вдоль берега, не обращали на них никакого внимания. Они ждали поклевки. А юркие большеглазые рыбешки думали, что эти странные огромные существа, похожие на богов, от чистого сердца бросают им еду. И доверчиво подплывали к крючкам, улыбаясь губастыми ртами и медленно шевеля прозрачными плавниками.

Солнце грело всех одинаково – и рыбешек, и детей, и рыболовов. И листья, летящие с деревьев, чтобы навсегда врасти в ласковую теплую землю.

Все вокруг наслаждались последним теплым деньком, поэтому никто не заметил, как из воздуха и солнечного луча на свет появился переливающийся всеми цветами радуги мыльный пузырь. Только его создатель, маленький Антошка, засмеялся, глядя, как тот от порыва ветра взмыл в небо и поплыл над озером.

А пузырь просто тихо радовался тому, что он есть на свете. Он заглядывал в окна стоящих по берегу домов, рассматривая людей, занятых своими ежедневными заботами. Солнце протягивало ему свои лучи, а он отбрасывал их дальше, стараясь расцветить затухающий осенний день. Женщина, ведущая коз с выпаса домой, не заметила, как он скользнул над головой, сделав на мгновение ее волосы из седых темно-русыми и разгладив на лице морщинки. Только щенок овчарки, радостно скачущий вокруг небольшого стада, заливисто залаял и стал вилять ему пушистым хвостом.

Мыльный пузырь вдыхал терпкий осенний воздух, чувствуя, как тот поднимает его все выше и выше. И оттуда, с высоты птичьего полета, он разглядел то, чего обычно не видно невооруженным глазом. Он увидел воздушных змеев, запущенных в небо много лет назад и держащихся там силой искренней радости, с которой их запускали. Он увидел улыбки и добрые мысли, парящие на недосягаемой высоте. А еще мыльный пузырь разглядел стада стеклянных зверей, доверчивых и нежных, разбивающихся вдребезги от одного недоброго взгляда. Тогда он понял, что мир вокруг так же прекрасен и хрупок, как и он сам…

Где-то там, далеко внизу, воспитательница громким недовольным голосом собирала детей в пары. Она вырывала у них из рук листвяные букеты, ворча, что «натащат всякой гадости, убирай за ними потом». И осенние листья, согретые детскими ладошками, разлетались разноцветным веером по черному влажному асфальту.

И тогда мыльный пузырь всей силой своей хрупкой души взмолился кому-то неведомому, тому, кто владеет жизнью и смертью, тому, кто отвечает на вопросы и согревает дыханием озябшую землю. Он ничего не просил, облекая просьбу в слова. Просто чувствовал, как беззащитен и непрочен окружающий мир, и страстно хотел его защитить. Но что мог он, живущий всего несколько кратких мгновений, чтобы потом бесследно исчезнуть, распавшись на мириады радужных брызг.

Удивительно, но где-то там, где все вопросы находят ответы и хранятся зерна не взошедших еще событий, его услышали. И мыльный пузырь стал земным шаром. Точнее – его маленькой копией, глобусом. Он поселился в старом доме, в маленькой квартирке учителя истории. Глобус стоял на облезлом подоконнике, рядом с надтреснутым цветочным горшком. Маленький росток только-только проклюнулся из земли и смотрел на величественного соседа с робостью и восхищением. А глобус не обращал на него никакого внимания, поскольку был преисполнен гордости, что ему довелось исполнять столь высокую миссию – быть всей Землей. Как-то раз росток попробовал заговорить с ним, но глобус только глубокомысленно молчал, повернувшись к зеленому клювику северным полушарием. Что за дело было ему до какой-то былинки в горстке почвы, когда он отвечал за все, происходящее на Земле. Росток понимал, какой важный и занятой у него сосед, и не обижался. С подоконника время от времени с тихим шорохом осыпались чешуйки краски, обнажая то, что когда-то было живым раскидистым стволом. За окном времена года неспешно сменяли друг друга. Маленький росток стал пышным кустом и вот-вот собирался зацвести. Он привык к своему молчаливому солидному соседу и больше не донимал его вопросами. Ему достаточно было просто стоять рядом и изредка незаметно касаться разноцветной поверхности глобуса своими зелеными бархатистыми листьями. Он чувствовал себя его маленькой частицей и относился к глобусу с ненавязчивой теплой нежностью. Куст изо всех своих зеленых сил гнал бутон, он хотел, чтобы его цветок порадовал соседа и согрел его, занятого таким нелегким делом – быть целой Землей. А глобус, казалось, совсем не замечал усилий ростка. Хотя, на самом деле, давно уже незаметно наблюдал за ним и радовался, какой тот вырос пышный и красивый.

Иногда учитель истории забирал глобус на занятия в школу. Тогда куст грустил и опускал листочки. Но как только тот вновь оказывался на подоконнике, преисполненный гордости от того, с каким интересом его рассматривали ученики, куст оживал и тянулся к нему зелеными ладошками. Но глобус любовался лишь самим собой и не обращал ни малейшего внимания на тихую радость соседа.

Время от времени в прихожей маленькой квартирки раздавался заливистый, задорный звонок. Это ученики приходили к историку на занятия кружка. Он рассказывал им о судьбах народов, о темных и светлых временах и о героических личностях. Историк учил ребят быть справедливыми и любить землю, на которой они живут. А потом, когда ученики уходили, долго сидел, обхватив голову руками. В его темных полуприкрытых глазах плескались боль и бессилие что-либо изменить. Тогда он брал глобус на руки, как маленького, и осторожно гладил, словно стараясь успокоить и оградить от беды. Неяркий свет настольной лампы выхватывал из темноты лицо и руки учителя. А в запаутиненных углах, где сгущался чернильный мрак, казалось, разворачивались картины прошедшего. Топот конницы и плач матерей, треск костров и холодная безнадежность расстрельных подвалов. И будущие войны, жадно глядящие в настоящее, в ожидании своего часа.

Потом учитель заболел. С каждым днем ему становилось все хуже и хуже. Он уже не носил глобус на занятия и вообще, перестал обращать на него внимание. Приходя с занятий, историк падал на кровать и часами смотрел в потолок, на котором метались отблески фар проезжающих мимо автомобилей.

Глобус в первый раз в жизни почувствовал себя заброшенным и никому не нужным. Только полузасохший, давно не политый куст тянулся к нему почерневшими листьями. Глобус пригляделся и увидел, что у корня растения обосновалась жадная зеленая гусеница. Она давно уже высасывала соки и подгрызала куст, а тот молчал и терпел, стараясь не потревожить соседа.

Собрав все свои силы, глобус, не раздумывая, раскачался и упал с подоконника. В падении он ударил по гусенице и смахнул ее на пол. А сам, получив большую вмятину и сорвавшись с оси, откатился в самый дальний пыльный угол.

Учитель услышал шум и с трудом встал. Он поднял глобус, отряхнул с него паутину и установил обратно на подставку. Лишь вмятину в северном полушарии выправить так и не удалось. Искаженные, смятые страны темнели, словно воронка, в которую уже не раз падал снаряд. Учитель набрал ржавой воды из-под крана, полил цветок, вздохнул и, пошатываясь, побрел к кровати. Больше он уже не вставал

Спустя пару дней в квартиру вошли хмурые люди в белом и забрали учителя в больницу. Сердобольная соседка прибралась в холостяцком жилище как могла, забрала куст к себе, а изувеченный глобус спрятала в темный чулан. Оставшись совсем один, он понял, как глупо и высокомерно вел себя. Ему было жаль учителя, куста и облупленного подоконника с проступающими сквозь чешуйки краски следами давних ветвей. Внезапно, в первый раз за все время, проведенное у историка, глобус понял, что играл чужую роль. И брал на себя то, с чем никогда не мог, да и не старался, справиться. Кем он был? Всего лишь подобием, макетом земного шара, и не более того. Смешно и глупо… Если бы глобусы умели плакать, он бы заплакал. А так – он стоял в пыльном темном чулане, и лишь иногда далекий стук капель о треснутую раковину расплескивал его тяжелые мысли.

Сквозь эту растекающуюся чернильным пятном тяжесть глобус внезапно ощутил непривычную боль. Сначала она была, как укол раскаленной иглой, потом распространилась, размножилась и захватила практически все его существо. Он полыхал, как в огне, и нигде не видел спасения от этой медленной пытки. Потом глобус понял – так болит война. Он захлебывался от боли, мучительно стягивавшей все его параллели и меридианы в жгучий, терзающий узел.

Облегчение пришло неожиданно. Уличный фонарь засветился и заглянул в высокое чуланное окошко, бинтуя своим светом израненные разноцветные бока глобуса. Боль стихала, растворяясь в желтых фонарных лучах, в ласковом светлом касании. Он благодарно кивнул фонарю и затих. Глобус засыпал, и перед ним, словно в калейдоскопе, проносились образы, из которых складывалась его жизнь – гусеница, цветок, историк, ученики… Прохладные школьные коридоры и разноцветные карты со стрелками прошлых фронтов… Портреты полководцев на стене класса и робкий очкарик на задней парте, рисующий в тетрадке могучее тенистое дерево… Облупленный подоконник и пруд со склонившимися над ним ветвями, шумящими на ветру …

«Зачем?» - беззвучно спросил глобус. «Что это было – насмешка беспощадного игрока, склонившегося над фигурами, или мудрый замысел сплетающего все нити в неведомый, но прекрасный узор?».

Фонарь погас. Чья-то невидимая рука повернула рубильник навстречу неяркому осеннему утру. В чулане стало совсем темно, только шум машин за окном и шуршание тараканов по углам напоминало о том, что жизнь продолжается. Глобус спал, отвернувшись вмятиной к стене. Но даже во сне ему было больно и бесконечно хорошо. От того, что он знал – его маленькому цветку больше ничего не угрожает.

Утром он очнулся от шума и яркого солнца, внезапно залившего пыльный чулан. Перед рухнувшей стеной дома стоял бульдозер. Водитель Антон бросил взгляд на пыльный помятый шар, бывший когда-то разноцветным, и что-то неясное, давным-давно забытое шевельнулось в памяти. Он секунду помедлил, прежде чем вспомнить о маячащей в перспективе премии и нажать на газ.

Мыльный пузырь легко и радостно взлетел в глубокое осеннее небо. Он поднимался все выше и выше, пока, наконец, земля внизу не превратилась в точку, так странно похожую на маленький цветок в надтреснутом глиняном горшке.


(с) Анна Мамаенко

× Пришло новое сообщение