Проведено 112 270 розыгрышей
Следующий через 16 минут

Последние победители



Подольский. Часть 2.

— Тебе разве не страшно? — в ее руке что-то блеснуло, отраженный металлом свет луны, наверное.

— Нет, Лен, я не боюсь темноты. У меня другой страх, и пока на кухне стоит ведро картошки, он мне не грозит.

— Слушай, — живо заговорил он, — замок теперь не заперт, но дверь почему-то все равно не открывается!

— Ты взломал замок? — Никита в своем репертуаре (и в одной рубашке) кинулся защищать честь моей квартиры.

— Да, но успехов не добился, как видишь.

— От же ж пидорас, — невольно восхитился Никита.

— Ребят, Ленка!..

Обратно в спальню, быстрее. Катрин метнулась к двери и приложила ухо к двери.

— Я закрыла Ленку там, по-моему, у нее истерика.

— Дура! — мы с Никитой налегли на кресло, придвинутое к косяку.

Ленка ревела белугой и не подпускала к себе никого из нас, как загнанное в клетку зверье. Тьма кралась по подоконнику и бесшумно стекала на пол густыми потоками.

— Лен, гляди в окно, там ведь светает уже! Сейчас все пройдет, сейчас будет лучше!

А Никита бестолково метался из одной комнаты в другую и проверял один мобильник за другим, словно в надежде, что они ни с того ни с сего заработают.

— Мы же здесь в ловушке! И о нас никто не узнает! — Никита вцепился в свои волосы. — Сгнием здесь, найдут по запаху! У меня же эфир! — спохватился он.

— Который прошел позавчера.

— Пей.

Позже мы сидели на кухне, и я спросил у него:

— Дело плохо, а?

— Мы заперты у тебя дома без электричества, еды и воды, понимаешь? И это не чья-то шутка, это так и есть. Судя по всему, выпустить нас некому, потому как соседи уверены, что мы схватили «белочку». Позвонить мы не можем, интернет не работает, я проверял, а еще у нас есть осложняющий фактор…

— Чего?

— Девчонки. Они волнуются, что неудивительно, но если они начнут бросаться на нас с ножами, нам придется принять меры.

— Что мы будем с ними делать?

— Мы убьем их, — с потрясающим спокойствием заявил Подольский.

— Но как нам выбраться? Это же смешно, мы не в двенадцатом веке, когда можно было заблудиться в бесконечных закоулках замка и стать его призраком! Сегодня точно не первое апреля?

— Сначала пересохнет во рту, потом ты перестанешь чувствовать язык, затем воспалится кожа, опухнет гортань, онемеют пальцы. Нам на лекциях говорили. Катрин с Ленкой вымотают нам все нервы, прежде чем замолкнут, а потом мы все умрем, потому что это неизбежно — если человек не выживет, он с большой вероятностью погибнет.

Холодок погладил меня по хребту и пощекотал копчик — шутник сраный.

— А ты, Подольский?

Как же его зовут? Как зовут Подольского?

— А я буду ждать, пока нас найдут.

И он дождется, я точно знаю, а через несколько лет Подольский вылечит наших детей. Которых не будет.

***
Я поскреб ногтем гребаную надпись на стекле, будто от этого она могла стать менее материальной. Пальцы еле гнулись от холода, и Ленка, лежащая на кровати рядом, притворялась восковой куклой — белой, неподвижной, мертвой. Дышать она перестала еще с час назад, а может, просто делала это чуть незаметнее, чем обычно. Катрин в соседней комнате кашляла так, что Никита вздрагивал и порывался передать приветы всем медикам нашей страны. Жаль, что радио тоже сломалось.
Никита, синий от голода, с жадностью следил за последней сырой картошиной, исчезающей в наших с Подольским желудках. Сейчас он набросится на нас, вспорет животы и, вытащив кишки, доберется до картофельного месива. Вчера он отобрал у Катрин чашку с застоявшейся водой и теперь охранял ее, на ходу сочиняя стихи. Когда-нибудь он прочитает их в эфире:
«Ночь сползает по плафону,
По столу и по вазону,
По забрызганной клеенке
Струйкой тонкой».
Синеватая пленка темноты затонировала окно, как в машине.
Мать, еще до того, как допилась до смерти, варила картошку на неделю, и к воскресенью синеватые клубни не лезли уже в глотку. С тех пор я не ем вчерашнюю еду, и моя квартира знает об этом. Стены давно привыкли, и теперь издеваются надо мной — скорее всего за то, что я давно не убирался.

— Тебе лучше, Кать?

Она, пошатываясь, зашла в спальню и с опаской дернулась, заметив Никиту. Тот напевал под нос и передвигал маленькие наперстки с водой.

— Кто угадает, какой наперсток полон, тому при-и-из.

Да он совсем двинулся со своими лотереями.

— Я Катрин! — рявкнула она и зашлась в кашле. — А правда, что в средневековье умирали от гриппа?

— Гриппа не было в средневековье, — вмешался Подольский. — Тогда умирали от чумы и холеры. Чума — это когда на коже выступают язвы, потом болячки наполняются гноем, лопаются, понимается температура, а зачем наступает…

— Хватит!

Подольский недоуменно смолк.

— Хватит описывать, какими способами может сгнить человек! Нас кто-то специально пугает: стоило Ленке сказать, что она боится темноты, так сразу нате вам…

Никита тоненько захихикал.

— В чем дело?

— Вас снимала скрытая камера. Улыбнитесь, бы-гы-гы-гы.

— Какой же ты мудак. Ты устроил все это, чтобы раскрутить очередную пустозвонную передачку на своей «Нецензурной волне»?! Где ты ее прятал?! — Катрин схватил его за грудки и тряхнула. Откуда только силы взялись?

— А ты обыщи меня. Я тебе даже помогу.

Он быстро скинул с себя рубашку и брюки, трусов на нем не было.

— Ну? Где, а? Где камера? Можешь заглянуть мне в жопу, если хочется. Ах да, ты же уже заглядывала…

— Нет никакой камеры, — Подольский махнул рукой. — Есть индивидуальный подход.

— Что за индивидуальный подход?

— Я сейчас книгу принесу, там подробно рассказано.

Подольский не вернулся ни через час, ни через два. Совершенно голый Никита дрожал, свернувшись в кресле калачиком, Ленка прикидывалась восковой куклой, а Катрин распахнула окно. Она подставила лицо ветру, зажмурилась и со всей дури ударила по стеклу. Треск, смещавшийся с кровью, разбрызгался по комнате, и я бросился в зал за бинтами.
В шкафу кто-то стоял.
Нет, вы понимаете, в шкафу кто-то стоял, нацепив на голову шляпу и закутавшись в пальто. Найдите, что не так в этом шкафу.
Все не так, но мне нужны бинты.
Наверное, там стоял тот, кто устроил шутку с закрытой дверью.

— Ты зачем туда залез?

— Там тепло, а я постоянно мерзну.

Я подозревал, что Подольский сидит на какой-то дряни.

— Ты ведь за книжкой пошел. Хотел рассказать про индивидуальный подход.

— Ну да. Если быть кратким, то каждый из нас пострадал от страха. От своего маленького, тщательно выращенного внутри страха.

Стук в дверь подбросил меня вверх.

— Катрин, открой!

Никто не отозвался.

— Никита!

— Бесполезно, — с грустью остановил меня Подольский. — Даже если они услышат, не смогут открыть, потому что для этого нужно обхватить ручку.

— Ну да, ну да. Значит, вы все-таки?..

— Ага. Я потому и книгу не принес, не смог взять ее с полки.

— Кажется, неделю назад я не смог повернуть ключ в замке, — я отлично помнил тот момент и свою панику. — Именно тогда я понял, что произошло.

— Да что они там, уснули, что ли? — выругался мужик за дверью.

— Нет там никого, всех ведь предупреждали, что надо съехать на неделю к знакомым, — еще один грубый голос. Стояк поменять — это вам не два пальца обоссать. В январе копыта отбросить можно без отопления и воды!

— А. Да, точно. Меня нашли в ванной. Потоп был такой, что соседям понадобилось менять трубы. Когда ты открыл дверь своим ключом, да еще привел девчонок и Никиту меня помянуть, я обрадовался. Правда, обрадовался! И забыл вам сказать, что нужно уходить из квартиры. Нас (вас?) просто-напросто заперли снаружи железными трубами — их прислонили к двери. Прости, Подольский.

— Нормально. У нас, врачей, есть шутка: смерть к каждому пациенту находит индивидуальный подход. Так и есть.

— Ага, — я вернулся в спальню и — без колебаний — кинул на голого Никиту покрывало.

Катрин ухмыльнулась и дернула плечом. Кашель прошел, ведь тот, кто не дышит, не страдает от приступов.
Мы помолчали, прислушиваясь к ругани сантехников.
Мобильники бесполезными кусками пластмассы валялись на полу. Никите звонили с радио, но он не ответил. И не ответит.
А дверь навсегда останется закрытой. Пока нас не найдут по запаху.

× Пришло новое сообщение