Что я тут делаю вообще? То не заглядываю месяцами, то как черт из коробочки выскакиваю - привет, привет, люблю-люблю! Хех. После некоторых событий тут, которые я не застала, но о которых знаю, как-то этого больше не хочется. Хотела аккаунт удалить, но что-то удержало. Наверное то, что несмотря на испортившуюся атмосферу, здесь все еще чертовски высока концентрация людей, которые мне интересны. Посему пусть себе страничка пылится потихоньку, буду тыкать в пространство, чистить подписки и выкладывать творчество, если оно еще будет появляться. Ну, то есть - когда будет. Оставлю тут старенькое сегодня для затравки, раз уж и на фикбуке аккаунт уже почти мертв, как и сам Дин, мать его, Шторм.



Тонкие белые пальцы... Еще белее шрамы на костяшках. Художник сидел, ссутулившись, на хлипком стуле и выламывал эти длинные пальцы за то, что они больше не хотели рисовать. Так многого от него ждали, когда зажглась внезапно его звезда, так мало он успел до того, как руки перестали слушаться. Грудь болела с тех самых пор — с последней картины. Словно что-то стучалось оттуда наружу, выламывало ребра, ныло, билось. Все изнутри изрезало, но никак не могло вырваться. Художник с отчаяньем запустил пальцы в шевелюру и тихо взвыл — боль не покидала его, не унималась, пульсировала отчаянно и неровно. Он закусил губу и снова опустил руки вниз и сжал ладони. Держать за руку самого себя — что еще оставалось? Что-то теплое капнуло на палец, потом — еще и еще. Художник с недоумением посмотрел вниз: на белой коже расплывались красные пятна. Он разнял руки и посмотрел на ладонь, словно желая удостовериться, что ему померещилось. Несколько тяжелых капель упало и на нее. Кровь побежала по линиям ладони, трясущийся сгусток в центре источал тонкие красные дорожки, заполнял морщинки и трещинки... Художник вскочил, опрокинув стул и посмотрел на свою грудь, которая, словно по команде, заболела сильней обычного. На больничной одежде расплывалось красное пятно, трещали ребра, казалось, он вот-вот услышит, как рвутся мышечные волокна. Влажное пятно на ткани приподнялось. В панике он приложил к груди руку, но острая боль заставила тут же ее отдернуть. Он раскрыл в немом крике рот и бросился к единственному зеркалу, которое было в его распоряжении — к темному окну. Зарешеченный прямоугольник отразил хохочущее привидение, тянущее из груди нечто совершенно тошнотворное. Художник шарахнулся от окна и упал. Рядом загомонили и он вспомнил о людях.

— По... — голос сорвался. — Пожалуйста! — в ушах стучало. Он не слышал собственного крика.

Что-то в нем процарапывало дорогу наружу. Он порвал сорочку, словно надеясь, что это уменьшит боль. На груди вздулся бугор, кровь сочилась из лопнувшей кожи. Края раны расходились все больше, что-то там, под костями, внутри него, ходило ходуном, заставляя дрожать все внутренности, бешено колотиться сердце. Кто-то потрогал его за плечо и всякое движение внутри прекратилось. Все еще сидя на полу, он накрыл эту руку своей, вымазав в крови. Ему помогли встать, поставили на ватные ноги. Голова кружилась. Он осторожно коснулся дыры в груди и что-то изнутри отозвалось, будто ласково боднув грудную клетку. Художник охнул и замер, движение в груди снова прекратилось... Он простоял так около десяти минут. Чувствовал, что его трогают, говорят что-то, но он не решался концентрироваться на чем-то, кроме ощущений внутри.

— Эй! — кто-то схватил его за плечо, на этот раз резко и грубо, и он ударил обидчика — в то место, где должно было находиться лицо, которого он не смог разглядеть. На него бросились еще несколько, и он раздавал бешеные удары направо и налево, боясь пропустить момент, когда что-то в его груди снова подаст признаки жизни. В руках оказался стул, зазвенели какие-то осколки...

Закрывшись стулом, как щитом, он тяжело дышал. Всей кожей он чувствовал движения людей вокруг, не видя их и не слыша. Вдруг в груди ударило, и эхом тут же отозвалось, испуганно и сильно бухнув, сердце. Кожа лопнула еще сильней, он уронил стул и со вторым ударом изнутри, упал на колени. Третий удар заставил его инстинктивно схватиться за спинку стула и попробовать встать, словно для того, чтобы снова защищаться, хоть он и не знал, как защититься от того, что находится внутри. Не отпуская стул и не разогнувшись до конца, он другой рукой дотронулся до горящей кожи, впился ногтями, раздирая ее еще сильней и чувствуя молчаливое одобрение того, что было внутри. Острая боль усилилась, что-то треснуло, из красного центра раны высунулся, казалось, обломок ветки. Рядом с обломком показалось что-то живое, окровавленное, отвратительное. На стул и на пол хлынула кровь и почему-то слизь. Он хотел закричать, но что-то изнутри намертво заткнуло его горло, впившись в чувствительную плоть миллионом маленьких иголочек, и он не смог издать ни звука, только с ужасом смотрел на то, как разливается омерзительная лужа внизу. Мира вокруг не было. Тела не было. Он не чувствовал ничего, кроме своей грудной клетки, а она превратилась в пылающий очаг боли. Он впервые подумал, что эта дрянь убьет его, но все не умирал, а из его тела одно за другим выходили скользкие щупальца, щупальца, щупальца... Бесконечно много тонких, извивающихся щупалец с присосками. Жесткие длинные усы, больно царапнув, выгнулись, распрямились и стали подобны пучку антенн, торчащих из месива, бывшего раньше его телом. Дыра была уже размером с тарелку, когда страшная хитиновая голова громадного жука показалась на свет божий, а следом, помогая себе щупальцами и уродливыми, кривыми, похожими на ножки человеческих младенцев, конечностями, стало выливаться в мир, в кровь и слизь, его длинное, членистое тело. Горло освободилось, когда опустела грудь и тварь оставила его наедине со стулом и мерзкой лужей. Художник слабо крикнул, удивляясь пустоте внутри и тому, что еще не умер, и в лужу одна за другой стали вступать человеческие ноги. Он не видел ничего больше, потому что боялся распрямиться. Кто-то похлопал его по спине и из раскроенной грудины вывалился комок каких-то бьющихся внутренностей. Художника затрясло, ноги в луже задвигались быстрей, размазывая ее по всему каменному полу — люди прибегали и убегали, кто-то крикнул: «Аминазин!», и он подумал: «Какое странное имя». Игольчатый хвост скрылся за дверью как раз в тот момент, когда в руку измученного и опустошенного человека ткнулась обычная игла шприца и он, как показалось, медленно умер.

***
Тварь пробежалась по серому коридору, на глазах уменьшаясь, с видимым трудом взбежала на стену, перетекла на потолок и, не удержавшись, упала — прямо на плечо в дешевой спортивной куртке. Плечо дернулось досадливо и, ставшая стремительной, тварь скользнула по нему сначала на шею, а после — прямо в ухо. Вновь уменьшаясь, она пробежала мимо отвратительных извилин, они были ей чужды. Мимо, мимо, мимо, дальше и ниже. Оказавшись в груди, тварь свернулась клубком и задремала, едва не мурлыча.

— В каком смысле еще хуже? — спина под спортивной курткой напряглась. На обтянутое серым плечо легла рука с белыми манжетами. Дежурно похлопав в знак утешения, она покинула свое временное обиталище.
— Я понял, что после укола надо лежать, пусть лежит, я просто хочу его увидеть!
— Да не открывайте, я взгляну на него и уйду! Потому что вы его прячете!
— Я не болен, это вы паршивые врачи!
— Это вы все усугубили. Я подниму скандал в прессе.
— Наконец-то.

Рука легла на убого, с волдырями, покрашенную дверь рядом с небольшим окошком, в котором виднелась койка. Художник лежал, уставившись в потолок, грудь его пламенела, казалось, гигантским лишаем. Тварь шевельнулась недовольно, почувствовав что-то знакомое за дверью, внушая отвращение настойчивому посетителю. Спортивная куртка замаячила в коридоре, ведущем к выходу.

— Все в порядке, спасибо, я ведь его увидел. Да, я понял, стало хуже, сорочку порвал сам, пятно на груди — аллергическая реакция на аминазин. До свидания!

***
Руки застегнули спортивную куртку, под которую на улице забрался злой весенний ветер. Тварь потянулась и щелкнула жвалами, будто зевая. Руки замерли. Одна уже в кармане, вторая на молнии. Рукам хотелось непривычного действия. Им хотелось рисовать.

× Пришло новое сообщение