Л. была одной из тех, кто самоотверженно и с упоением приносит себя в жертву, о которой никто не просил.

В день нашей первой встречи, мы помогали ей заклеивать разбитую бровь лейкопластырем и отстирывать ее платье от следов чужих ботинок. Она смущенно смотрела из-под светло-русой челки, дергала себя за конец косички и болтала свисающими со стула ногами. Кинуть ее тогда, видимо, нам не дало повышенное чувство персональной ответственности и тот подвид жалости, которые испытываешь к котятам, подброшенным в твой подъезд.

Ей всегда хотелось, чтобы всем было удобно. Она видела в этом свою личную обязанность и величайшее счастье. Каждый раз, когда мы приходили к ней в гости, она устраивала чаепитие со сладостями, подтыкала нам под спины мягкие подушки и с поразительной настойчивостью впихивала в руки свои диски, украшения и прочие вещицы, которые брать всегда было совестливо. Рядом с ней вообще всегда было совестливо, и ей как будто бы очень пошло быть каким-нибудь проповедником или духовным наставником, но, увы, она могла только внимательно слушать и никогда не перебивать.

Л. пошла с нами в одну школу, где все учителя ее обожали за то, что она была такой приятной и вежливой, а еще первой вызывалась стереть с доски, полить цветы или сбегать в другой кабинет за мелом. Естественно, другим это не нравилось. Естественно, приходилось с горем пополам ее выгораживать и мазать ссадины йодом, пока она признательно смотрела из-под светло-русой челки, дергала себя за конец косички и болтала свисающими со стула ногами.

Она бы пошла с нами в один институт, если бы не провалила экзамены с треском, привыкнув к поблажкам преподавателей. Ее мать купила ей небольшую двушку где-то на окраине, кажется, чтоб окончательно от нее откреститься, в которую она натащила бездомных кошек со всего района, и устроилась работать бухгалтером в одном из ближайших офисов. Мы все еще приходили к ней, когда нас выгоняли с очередной съемной квартиры за неуплату. Она ставила чайник, внимательно слушала наши истории, гладя свободной рукой очередного кота с плешивым боком, и от ее улыбки каждой раз становилось противно и стыдно.

Однажды она позвонила, чтоб пригласить нас на свадьбу. Женихом был какой-то здоровый парень, которого не знал никто из приглашенных и которому Л. постеснялась сказать «Нет». Он по-хозяйски обхватывал ее за тонкую талию, расположившись в ее любимом кресле, а она, казалось, улыбалась еще шире, чтоб ему было приятно. Мы, в свою, радовались, что теперь ответственность за нее перекочует на чьи-то другие плечи.

В следующий раз она звонила ночью, заплаканная, больше хватая ртом воздух, чем выдавая членораздельную речь, хотя плакать она не любила дико, считая, что другим от этого неудобно.

Когда мы доехали, Л. сидела на краю кровати, уставившись карими глазами в противоположную стенку и растянув рот уродливой подрагивающей щелью. Ее шею кольцом обхватывали синяки, и мы отворачивались, поджав губы. Отворачивались ли из совести, из стыда, что нам не достаточно жаль, что мы не достаточно сочувствуем или из-за того, что нам нечего ей сказать, из отвращения или усталости, но смотреть так или иначе не решались, осев на ближайший диванчик и теребя в руках ручки сумок.

Л. встала с кровати, пошатываясь дошла до кухни, включила чайник и достала чашки. Она улыбалась себе под нос, как умела, пассивно-затравленно, так, что дрожали уголки губ, гладила свободной рукой кота с плешивым боком, и в ее глазах больше ничего не было.




× Пришло новое сообщение