Меня жутко веселит, когда люди пускаются в велеречивость и в самый что ни на есть "высокий штиль". Особенно радует в устной речи, потому что если на письме это можно принять за сатиру, то вербально интонация выдает с головой. 

В последний раз велеречивость настигла меня там, где, казалось бы, нельзя было ожидать. На лекции по истории электронно-вычислительной техники. "Ну, так сказать, приступим-с" - многообещающе начал преподаватель, потирая ладоши. Словосочетание "так сказать" он вообще любил безудержной любовью и употреблял его даже там, где среднестатистический гражданин либо неопределенно промычал бы, либо потянул бы "э-э-э", либо вставил бы любое слово-паразит на свой вкус. "Иногда люди, как говорится, болеют, и тогда им нужно принимать, так сказать, лекарства, и де лечиться" - подобные конструкции он изрекал примерно через предложение. "Ему было, как говорится, двадцать", "первые ЭВМ весили, так сказать, до 30 тонн". Но особенно выделялся он даже не своими catch-phrase'ами, которые концу лекции начали раздражать, а особо меткими словечками навроде: "допрежь объем оперативной памяти составлял от 512 до 2048 байт" или "сей транзистор был изобретен в сорок седьмом году".

Ладно, - думалось мне, - всему свойственно когда-нибудь заканчиваться. Выбравшись на улицу по окончании пары, я потопал в ближайший магаз за чем-нибудь съестным, наивно полагая, что лексические приключения на сегодня закончены. И вот стою я, значится, на кассе, прижав к себе поплотнее банку кофе и нарезной батон, как вдруг женщина из соседней очереди оборачивается к кому-то и выдает: "Сударыня, это не вы за мной занимали? Я суть стою и думаю, куда ж это вы, голубушка, запропастились! Ужо волноваться за вас начала". И ручки в замочек так складывает, перед грудью трясет.

Хотя, может быть, это я чего-то не понимаю. Может быть, эти люди никак не могут смириться, что не родились в каком-нибудь 1820-ом. Может быть, приходят они домой, открывают какого-нибудь Карамзина, и понимают, что не суждено им побывать на балах, не суждено обсудить в кругу университетских друзей последнюю публикацию Пушкина или очередную реформу Николая I, и не доведется им примерить все эти все пышные платья с корсетами или плотные шинели с меховыми воротниками, и что век сентиментализма в русской литературе уже давно прошел, и что им даже не довелось назвать маму маменькой или маман, или что - Эх! - не провести им всю ночь за великосветсвкими беседами в кругу столичной интеллигенции.
А потом приходят такие же злостные критиканы, как я, и последнюю отдушину, можно сказать, отбирают. Нехорошо-с. 

× Пришло новое сообщение