— Ну, в 82-м мы дислоцировались под Бейрутом. Там недалеко, в Шатиле, был лагерь беженцев, вроде. Ну, я не разбирался. Что кому мое мнение? Я просто выполнял приказы: "в этих стрелять, в этих – нет". Мне платили за выполнение приказов, а не за осведомленность в ситуации. С деньгами в семье был напряг, а работать грузчиком или воровать деньги было не прибыльно и опасно. Вот и подвернулась такая идея – пойти в контрактники. Тем более, за такие гонорары. Меня волновало всего два момента: правильно ли мы выполняем задачу, и выживу ли я после очередного боя. Что там было в Шатиле или Израиле, меня не волновало.

Я встретил в баре Ветерана Ливанской войны лишь спустя го после ее окончания. Не помню, как завязался наш разговор, но спустя пару минут я молчал и слушал его, лишь изредка задавая вопросы.

— А Вы в курсе, что всех этих беженцев вырезали фалангисты?

— Правда? – его лицо на секунду выразило настоящее удивление, – Ну, смерть непричастных гражданских – это всегда плохо. Хотя я и не знаю, кто такие фалангисты.

— Ну, а есть причастные? – после этих слов Ветеран посмотрел на меня, как на идиота, от чего я почувствовал себя 20-летним юнцом.

— Гораздо больше, чем хотелось бы. Например, мы как раз направлялись в Бейрут. Проходили через апельсиновый сад, наверное, частный. Деревья, кстати, очень густо росли и загораживали видимость. Деревья справа и слева, а между ними – достаточно широкая дорога. Мы шли построением справа и слева от БТР, следя за насаждениями и дорогой. И по нам кто-то открыл стрельбу из автоматов. Никого, благо, не задело, а мы изрешетили весь сад. Пару деревьев даже срезало пулеметом. Ну, как стрельба со стороны противника прекратилась – мы и давай их искать, чтобы добить или захватить в плен. В плен захватывать было некого. Да и незачем. Слева по дороге мы нашли три тела мальчиков от 10 до 12 лет с автоматами. Одному изрядно продырявило грудь, но и умер он не сразу. На лице застыло выражение боли. Знаете, такой, от которой, если повезет, отключаешься. Ну да, в любом случае, это были наши противники, какими бы гражданскими они не были. Ну да, по нам не раз открывали стрельбу в деревнях или на открытой местности гражданские, и мужчины, и женщины. Но это были дети. Все же, какими бы причастными к войне гражданскими они ни были, наверное, это одно из зверств войны. Кажется, это было неизбежно.

— А Вы много таких зверств повидали?

— Ну, не очень. Особенно сравнивая с другими, менее везучими солдатами. Хотя, мне и правда везло всю войну – прошел весь контракт без единого ранения. Но гораздо больше, чем хотелось бы – еще чаю, пожалуйста! – в некоторых сам принимал участие. Например, во время одной операции, не помню уже где, нам дали приказ снять какую-то важную шишку, не вызывая подозрений. Хаим, мой друг, тоже пошедший в контрактники, чтобы прокормить семью, оказался хорошим снайпером, как и я. Ну и нам дали две винтовки с оптикой, да и посадили на крыше напротив схрона той группировки. По идее, мы должны были снять их лидера, а штурмовики – зачистить здание, пока те не очухались и не подняли тревогу. Ну, никто почему-то не учел, что у них тоже есть снайпер. Прежде, чем мы успели снять того уполномоченного, Хаима положил с двух сотен метров их снайпер, а его с испугу положил я. В общем, зачистка здания прошла не совсем по плану. Как оказалось потом, мы потеряли двоих ребят. Самое страшное и смешное, что одного просто застрелили, а второму раскроили череп ножом. Сам я в этом не участвовал и не видел, знаю только по рассказам. Пока ребята штурмовали здание, я пытался спасти Хаима. Ему пробили живот. Экспансивной пулей. Медиков было не видать еще несколько часов, операция в разгаре, а у моего названного брата кишки размазаны по крыше. Честно, при этой картине у меня реально отнялись ноги. Я упал на колени и подполз к нему. В тот момент я действовал будто на автопилоте. Хаиму было не выжить. И он меня попросил о паре грамм свинца... Знаете, если бы нас уведомили о снайпере... Думаю, потери можно было бы предотвратить.

А лицо Ветерана все не выражало эмоций. Будто говорил он о событиях, произошедших не с ним. Я и спросил:

— А как Вы относитесь к тому, через что прошли?

На пару секунд его взгляд из отсутствующего превратился в пустой, как будто он о чем-то вспоминал. Потом с едва заметной улыбкой, полной боли, сказал:

— Ну, мама больше не голодает, а обучение сестры оплачено. А с такими проблемами, как посттравматический синдром, ночные кошмары, депрессии, помогают разобраться мои хорошие друзья-седативы. Хотя, мне все равно кажется, что я больше ни на что не способен, кроме как убивать. Да и помочь мне некому, кроме психиатров.

И тут до меня дошло, насколько больно этому человеку. Насколько искорежена его психика. И, хоть на теле нет ни шрама, душа его усеяна рубцами. И эта седина не по возрасту, и эти морщины на лбу...

— Знаете, я хотел бы угостить Вас стаканом хорошего виски. Я не могу помочь Вам чем-то большим. Просто хочу сказать, что есть еще люди, которые помнят о Вас и восхищаются Вашим подвигом.

Ветеран улыбнулся, а в глазах его заблестела настоящая печаль:

— Мы не нужны ни одному государству: ни Израилю, ни Ливану – никому. Солдаты, вроде меня, просто выполнили свою роль, и необходимость в них потерялась. Конечно, нам все еще выплачивают пенсии, чтобы такие психи, как я, не рыпались и не брались за оружие в случае чего. Но я очень благодарен Вам. Кроме одного замечания. Вы ведь законопослушный гражданин, верно?

— Да, разумеется. А почему Вы спрашиваете?

— Да просто Вы только что чуть не нарушили закон. Как я однажды. Вот что. Никогда не врите о своем возрасте. Никому. Учитесь на моих ошибках. Просто мне нельзя пить алкоголь. Мне еще нет восемнадцати.

5
× Пришло новое сообщение