Рассказ не мой, но написан клево и сильно отдает жизой, так что перепощщу.
Автор: https://vk.com/wall174597985_5694


Неоднократно слышал версию, что из 100 городских жителей практически не обнаруживается ни одного полностью психически здорового. Среди небуйных и неявных есть одна особо любимая мной категория — Знающие Правду.


Тихие сторонники альтернативной истории, мировых заговоров — таких людей не назовешь психами — они не буянят, не бегают голыми по улицам, не ловят чертей. Они работают среди нас. И явно знают нечто большее, чем остальные.


Степан был таким. Я изучал его несколько лет, время от времени деля с ним рабочее пространство в одной организации. И однажды я понял, что Степан Знает.


Он не просто знал что-то, что было неизвестно мне. Он именно Знал. Активно. Воинственно. Знал Правду. Если не всю, то почти всю. Время от времени он нисходил до меня и пытался донести истину до моего разума. Беседы в такие минуты получались не столько увлекательными, сколько запоминающимися.


Взволнованный, он подходил ко мне, тревожно заглядывал в глаза и с мольбой в голосе произносил нечто вроде:

— Леонид, ну вы-то хоть понимаете, что никакого Холокоста на самом деле не было! Ну вы-то должны это знать!!!


В такие минуты я старался обнаружить с десяток неотложных дел. К глубокому разочарованию моего собеседника во мне как в разумном человеке.


— Вообще у меня сложное отчество — Максимиллианович, — но вы, Леонид, можете меня называть просто по имени, — было сказано мне в весенний день знакомства.


Степан был мужчиной средних лет, довольно высоким и худощавым. Одевался по моде поздней перестройки, носил очки в роговой оправе, непременный целлофановый пакет в руке - в общем, подозрений не вызывал.


Он считался (из нас двоих) историком, потому что был отчислен с третьего курса истфака. Это был его проигрыш. Проигрыш в битве официальной науки и Правды. Правда проиграла, но не сдалась, а пошла работать в какую-то школу учителем истории.


По словам Степана, это была школа то ли при Телецентре Останкино, то ли просто в Останкинском районе Москвы — в общем, дети его любили, а руководители — нет, и вы можете догадаться, почему. Потому что Степан считал, что дети должны знать Правду, а школьное руководство Правде противилось и пыталась Степана увещевать:


— Степан Максимиллианович, мы уважаем вашу позицию, но вы должны придерживаться программы и учебного плана.


Затем последовали какие-то белые пятна на теле биографии, служба охранником в магазине, где случилось героическое сражение с пьяным буяном и нокаут того ударом степанова колена в пах. Тогда Правда победила, поэтому эта былина рассказывалась мне несколько раз с неизменно гордым видом. И даже один раз демонстрировался тот смертельный удар - на дверце шкафа. Шкаф оказался крепким, Степан тоже.


Долго ли, коротко ли, а в итоге Воин Правды попал к нам в качестве какой-то мелкой штатной единицы типа инженера или вроде того.


Здесь надо признать гениальность нашего руководителя, который дал Степану стабильность и покой в обмен на материальную ответственность. Помните у Ильфа и Петрова был зицпредседатель Фунт, который сидел за мошенничества возглавляемых им предприятий? Так вот: Степана посадить не могли — у него был белый билет, согласно которому конечной остановкой у материально ответственного значилась психиатрическая лечебница. Где он наверняка встретил бы своих единомышленников. Осознавался сей радостный факт или нет, но зицпредседатель в дурку не особо рвался.


— Но я вам скажу, — говорилось шепотом мне в первый месяц нашего соседства, — они ничего не докажут. Я каждый раз немного меняю свою подпись.


Я лишь восхищался находчивостью и коварством своего коллеги.


В диалоге его любимый оборотом был «А вы знаете?»


Этой фразой Степан внезапно и ловко ломал ход дискуссии и начинал просветительский монолог.


Например, так. Он задавал вопрос, коротко выслушывал ответ, после чего следовало «А вы знаете?» и глаза за толстыми стеклами в роговой оправе загорались. Горели они хорошо и чисто — работал Степан преимущественно на спирте.


Он стремился обсуждать со мной практически все, отдавая особое предпочтение политике и истории. Дни степановы текли следующим образом: он приходил на работу к 11, располагался в своем потертом кресле, доставал из пакета печатные издания и начинал напитываться. Время от времени он отрывался от них и несколько минут смотрел в окно. Думал. Потом снова углублялся в чтение. Основу его библиотеки составляли газеты вроде «НЛО», «Криминала», «Лимонки», периодически попадались и уникальные издания, вроде мелкотиражных газет КПРФ.


Чтение определяло его настрой и ход мыслей на день вперед. И обратно: по настроению я мог понять, что он только что читал. Например, я захожу в кабинет. Степан читает. Бросает газету, взолнованно подбегает здороваться, стремится поделиться информацией. Значит, читал новости. Если резко, не вставая и не отрываясь от прессы, выкидывает коротким движением в моем направлении приветственную руку — «Лимонка». Полон революционных идей. Если зол, потерян и задумчив одновременно — «Криминал». Под конец его рабочего дня урна была забита этим чтивом. Взглянув на урну было всегда понятно, был ли Степан на работе или нет.


Иногда, впрочем, он включал старый компьютер и трудился. Что он там делал — непонятно: то ли книгу писал, то ли редактировал что-то. Тогда он оказывался страшно занят и просил его не отвлекать и не тревожить по пустякам.


Но было бы странным предположить, что после фиаско в школе наш просветитель сдался. Каким-то удивительным образом он отыскивал старшеклассников, с которыми репетировал историю. В эти вечерние минуты Степан выглядел по-особому царственно.


— Ну что же, а в том году что произошло?

— Война...

— А почему она началась?


Ребенок отвечал что-то по учебнику. Репетитор морщился, мгновение оценивал собеседника взглядом по принципу «достоин/недостоин», после чего звучало знакомое «А вы знаете», и начиналась Правда. По прошествии часа неравный бой оказывался выигран, авторы учебников низложены, а истина провозглашена. Степан торжествует, ребенок сидит бледный и немой. Он-то к поступлению подготовиться хотел...


(К слову, я не помню, чтобы кто-то приходил к нам больше двух-трех раз. Видимо, рассказав степанову правду на уроке, старшеклассники слышали настоятельную рекомендацию сменить репетитора).


— Доброе утро, Степан, — сказал я как-то раз, входя в кабинет. Почему вы пересели?


Мой сосед сместился с привычного места и сидел на непривычном — правда, в метре от своего — комната не позволяла разгуляться.


— Посмотрите в окно, — сказал Степан тревожно. — Вы видите кран?


За окном строился новый офисный центр.


— А вы знаете, я ведь рассчитал, что если он будет падать, то точно на наше окно. Вы понимаете? Вы же сами видите!


Я согласился, но убедил коллегу, что ничего страшного не произойдет, ибо над нами еще пять бетонных этажей. Тот немного успокоился, потом взял со стола какую-то альтеранативную новостную газету.


— Вы сегодняшние новости читали?

— Так... — сказал я неуверенно, — телевизор за завтраком смотрел...

— А вы знаете, каким образом нас делают идиотами с помощью телевидения? Медицинские опыты нацистов ничто по сравнению с...

— Простите, Степан, мне срочно нужно бежать — я обещал.

— Ну послушайте, — это была последняя отчаянная попытка. — Вы послушайте!


Я нырял в приоткрытую дверь (Степан считал, что дверь может захлопнуть его навсегда и старался никогда ее не закрывать) и с облегчением выдыхал.


Как-то раз за чашкой чая наш общий начальник мне сказал:

— Кстати, Степан Максимиллианович еще и стихи пишет. Вот, целую стопку мне принес, смотрите. Вы же филолог. Вы оцените.


Я начал разбирать машинописные четверостишья. На первый взгляд все было гладко, а на второй оказалось, что его стихи — компиляции различных строк из произведений русских поэтов разных лет. Он их подбирал по смыслу как мог и состыковывал рифмы, тем самым создавая новые творения.


— А неплохо, — решил я про себя, — Вполне скаладно, могло быть и хуже.


Как-то раз я участвовал в организации корпоратива. Думали сделать разные номера, но тут объявился Степан.


— Я хочу спеть. Я хорошо пою. Возьмите меня.

— Вы учились?

— Да. То есть нет, не учился, но пел. В церковном хоре. Мне говорили, что у меня бас-профундо.

— Вообще у вас больше на баритон похоже... А можете что-нибудь спеть?

— Пожалуйста. — Степан выставил одну ногу вперед, выкинул в сторону и вверх руку, выгнул грудь, вскинул голову и запел.

— Хир из... А хаус.... Ин нью арлинс... (орфография исполнителя сохранена)


Голос его подрагивал, стекла очков блестели.


— А что-нибудь другое?

— Нет, я это хочу спеть.

— Степан, я не уверен, что получится.

— Вам не нравится, как я пою?! — он гневно взглянул на меня.

— Нет-нет, вы поете хорошо, у вас приятный барито... Бас-профундо... В общем, я подумаю, что можно сделать...


В тот момент я, конечно, выиграл немного времени. Но на дальнейшее планов у меня не было.


Следующие пару недель все разговоры сводились к теме «Ну что, когда репетиция? Я дома попробовал — оказалось, могу еще лучше. Показать?»


Однажды я не выдержал и бросил, в отчаяньи:

— Степан, вы пишете такие чудесные стихи! Зачем петь — прочитайте что-нибудь!


Эта была роковая ошибка. Степан затаился, а через пару дней поймал в столовой нашего веселого коллегу Юру-менеджера и мрачно поделился:

— Смехов сказал, что я пою еще хуже, чем пишу.

— Так может, он прав? — радостно похлопал его по плечу Юра-менеджер, хохотнул и пошел за добавкой.


После этого со мной прекратили всякое общение. Шансы сделать из меня человека были похоронены, я оказался совершенно безнадежен.


Степан же до сих пор работает в той компании, он подтянут, трезв и недавно женат. Так что если захотите Узнать Правду — обращайтесь, дам адресок.


Только не говорите, что от меня.

10
× Пришло новое сообщение